Снова во мне властвует это ощущение тревоги, неспокойствия, неуверенности… В общем, это совсем не приятно.

В последнее время все чаще ощущаешь себя сосудом с плотно закрытой крышкой. И содержимое его неспокойно, оно бродит. Не потому, что вокруг землетрясение или ураган, на самом деле этот ураган разыгрался внутри хрупкого сосуда. И, кажется, еще чуть-чуть, он вырвется, взорвет все изнутри. И облегчения не будет почему-то. Надо будет еще и убирать…

Крышка становится пластичной, гибкой и так легко вторит ритму движений в сосуде. Что-то будет. Что-то произойдет. И может, совсем не придется долго ждать.

 

Снова не выплатили зарплату, снова задержали. Сейчас это нормально — кризис. Но ведь можно выяснить у бухгалтера: почему задержали? когда будет? «Она ничего толком не скажет: то у нее компьютер не работает, то принтер сломался. Еще и ругаться начнет».

И меня захлестнула волна негодования, даже легко и плавно падающие снежинки стали разлетаться в разные стороны. Почему так происходит? Может случиться, что угодно, а человек боится (для себя, не для соседа) выяснить важный для него вопрос, предпочитает не тревожить «всесильного бухгалтера». Потому как пенсия не за горами, страшно «уходить в неизвестность», если уволят. А директор на прошлой неделе намекала, что быстро найдет, кем заменить не угодных ей.

 

Кафе. За столиком сидит девочка, крепко обняв папину куртку (папа в очереди). И вот праздник начался: на столике уже поднос с угощением: мороженое шоколадное и клубничное, сладкие пирожки, кофе, картошка…

Такая приятная картина. У девочки глаза блестят, как звездочки, от удовольствия. На столике столько всего вкусного! А рядом папа и мама. И они все вместе! Но в какой-то миг все резко меняется: как будто только что светило солнце на небе, и вдруг его закрыли в одночасье хмурые тучи, подул холодный ветер. Все, хватит! Быстро съесть мороженое и домой. А что тут делать так долго? Скоро футбол!

Когда вернулись домой, девочка долго сидела у себя в комнате, обхватив тонкими руками колени. Она не понимала, почему так произошло. И было как-то одиноко и очень грустно.

 

Крышка сосуда становилась все более тонкой под напором того ведомо-неведомого, что происходило внутри, что хотело вырваться, обрести свободу (это сила, живущая внутри, задыхалась), вобрать в себя силу жизни, силу света.

И что-то будет. Что-то произойдет.

 

Раньше он так не пил. А сейчас как наваждение.

Дети говорят шепотом, ходят на цыпочках, чтобы папу случайно не разбудить, а то потом долго еще не уснет: захочется ему поговорить по душам. А если трезвый, так и в голову не придет к детям подойти, приласкать их, узнать, как дела. Даже собака забивается куда-нибудь в угол.

Но когда на работе увидит кого-то выпившего, начинает рассуждать, как трезвенник-язвенник: «Опять на работу явились к двенадцати, с похмелья, и продолжаете пить целый день, алкоголики». И такое пренебрежение в голосе, осуждение. А сам? Как будто он себя со стороны и не видит. А говорит, словно действительно вообще не пьет. Может и правда, не видит себя со стороны?

 

Содержание сосуда продолжало жить своей жизнью. Или нет? Каким-то образом оно откликалось на жизнь внешнюю, его окружающую. Он временами даже затихал, будто прислушиваясь к тому, что происходит снаружи, или просто уставал?

Но некая связь была и есть — это неравнодушие.